Воин-интернационалист Петр Максимов из Башкирии написал книгу о своей службе

В преддверии 25 дека­бря – 45-летия со дня ввода ограниченного континген­та советских войск в Респу­блику Афганистан - газета продолжает публикацию глав из книги воспомина­ний «Мне часто снятся те ребята…» писателя-само­родка Петра Максимова, в числе воинов-интернаци­оналистов исполнявшего служебный долг в Афгани­стане.

В этом году 15 февра­ля отмечалась ещё одна значимая дата 35-я годов­щина со дня вывода со­ветских войск из Афгани­стана. Накануне этой даты наша газета также печата­ла главы из книги Петра Максимова.

Эти воспоминания - дань памяти солдатам и офицерам, всем тем, кто до конца остался верен своей клятве, ценой жизни исполнил свой долг перед Родиной!

В первой партии демо­билизованных 27 мая 81-го года мы вылетели вертолетом в г. Кундуз.

Мне часто снятся те ребята…

В следующей партии уволен­ных должен был лететь мой друг Володя Райков. И, чтобы время не тянулось в ожидании, он с ко­лонной нашей второй роты по­ехал 27-го туда же, в Кундуз. За рулем был парень, который при­летел ему на смену.

Проехали по утру г. Пули-Хум­ри и свернули вправо на Баглан. Колонна встала, ожидая отстав­шее техзамыкание. Вот это сы­грало злую роль. На этом при­вале Володя был неразговорчив, задумчив, хотя всегда был очень общительным.

За время привала душманы были оповещены о движении ко­лонны и устроили на выезде из кишлака Баглан засаду. Стреляли снайперы. Одна пуля смертельно ранила Володю. Когда подбежа­ли ребята первого взвода, он был ещё жив. Подскочила «БРДМка», его погрузили и отправили в го­спиталь Пули-Хумри. Десантни­ки помогли отразить нападение, и колонна продолжила марш в Кундуз.

Но назавтра пришло сообще­ние, что Володи не стало. А мы в это время лежали в палатках на пересыльном пункте Кундуза и даже представить не могли, что нашего друга уже нет.

Эти палатки были до боли знакомы. На краю кун­дузского аэродрома, прямо у взлетной полосы. Непрерывный грохот взлетающих боевых ма­шин. Нас не отправили в Термез в первый день, и мы в наглажен­ной парадной форме устроились на голых солдатских кроватях на ночевку. И вот уже в темноте, когда стих аэродром, потихоньку замолкли возмущенные голоса товарищей, в памяти всплыло, как лежали, возможно, на этих же койках почти год назад, по доро­ге в госпиталь Термеза. Горячеч­ное состояние первых дней забо­левания желтухой и бродящие в темноте по проходу палатки сол­даты, зараженные тифом. Они бедняги, от боли даже прилечь не могли. Эпидемия желтухи и тифа накрыла в начале лета. Что этому способствовало, трудно сказать, вероятнее всего, война.

Вечером в Кабуле, во время вечерней поверки навалилась слабость. Кабульские огни как-то странно качнулись и, чтобы не упасть, сделал шаг назад из строя, пытаясь опереться на стоящие позади машины. От­крыл глаза и понял, что лежу у колеса, в пыли. Тихонько встал, никто в темноте и не заметил «потери бойца». Встал в строй, но силы быстро опять покинули и, тихонько окликнув взводного лейтенанта Ничипоренко, спро­сил разрешения покинуть строй из-за плохого самочувствия. Бы­стренько позади строя пошел к машине, и не доходя несколько шагов, потерял сознание.

Пришел в себя уже в «КамАЗе» который вез меня в госпиталь, расположенный неподалеку в «теплом стане». Доктор осмотрел меня и констатировал заболева­ние желудка. Слабость не поки­дала и на следующий день, когда выехали в Пули-Хумри. И уже ког­да проехали Саланг, заметил на стоянке явные признаки заболе­вания желтухой. Жуткая обида, но деваться некуда, в гарнизоне сразу же закрыли в изолятор, где в палатке уже было человек 15 таких же бедолаг. Состояние резко ухудшилось, тем более в палатке было жутко жарко, но когда сообщили, что возможно сегодня отправят в госпиталь в Союз, то образ медсестрички в белом халате, хрустящие про­стыни и прохлада палаты как бальзам добавили сил.

Однако скоро сказка ска­зывается. В жуткой жаре изолятора пришлось провести несколько дней. И вот, наконец, сквозь шум в голове прорвался до боли знакомый гул моторов «вер­тушек», появилась надежда, что скоро будет легче. Наконец нас повезли на площадку, вертолет, зависнув, не мог «опереться» на раскаленный воздух и пока висе­ли над землей в облаке пыли, то, вероятно, не один я всем телом пытались помочь ему преодолеть притяжение Земли! Полёт над горами на боевом Ми-8, без ил­люминаторов, да ещё в таком со­стоянии, целая история. Наконец посадка в Кундузе, добрели до палаток и опять полузабытьё. Не пугало уже ничего. Ни отсутствие ограждения и охраны, постели и воды. Вечером, когда привез­ли ужин, солдат «успокоил» - тут мины кругом, не робейте ночью, зачем вам охрана.

А в темноте, отгоняя боль и слабость, - образ медсестрички, белая, прохладная палата и вода. А наяву - во мраке шаркающие шаги и сдерживаемые стоны ре­бят, больных тифом.

Лишь под вечер третьего дня, огромный, как баржа, с металли­ческим рифленым полом МИ-6, впустил нас в своё просторное «брюхо», неторопливо и валко разбежавшись, уверенно поплыл на север.

Подъезжали к термезскому госпиталю уже порядком измотанные (несколько часов ле­жали на траве, ожидая машину, в десятках метров от взлетной полосы, по которой непрерывно взлетали, раздирая воздух бы­строкрылые МИГи), но в голове кружилось - прохладная пала­та, медсестричка, вода. Полгода жили то в кабине, то в палатке. Нас быстро переписали и вот - наконец! Старый заросший клёнами парк, и под деревьями сплошь кровати.

Кто-то из окружения вселил радостную надежду: завтра нас отправят по Союзу, по всей со­ветской РОДИНЕ, кого в Алма-Ату, кого во Фрунзе, а кого в Таш­кент. А там белые палаты и мир и покой! С тем и забылись в бреду.

Несколько дней тянулись веч­ностью. Но НАДЕЖДА умирает последней! И вот опять лежим в траве, опять МИГи рвутся в небо, а стоящий неподалеку военный ИЛ-18 никак не хочет крутить винты.

Пустыня Кара-Кум казалась бесконечной. Время оста­новилось. Летим в Ашхабад! И в голове слова песни «Красивый город Ашхабад!». И там, навер­ное, самый прекрасный госпи­таль! И, наверное, очарователь­ные медсестрички-туркменки в белых халатах.

После прохлады самолета, казалось, что попали в парную. Машины въезжают под сень гу­стых кленов и ощущение, что вернулись в Термез. Только уже пришлось искать не пустую кро­вать, а складные кровати времён Гражданской войны, лежащие грудой металлолома где-то в за­рослях. Бросив на сетку одеж­ду, свалились без сил. И уже в сумерках, кто-то подсказал, где можно найти подобие матрацев. Хорошо, что в Туркмении такие теплые ночи, что спали, даже не укрывшись.

Ещё пару недель хватало сил добрести до бака, налить пять­десят грамм магнезии и обратно, стараясь не заблудиться. Бррр! Из чего только её делают. И как в подтверждение - из-за забора раздался мелодичный голос ос­лика – ага-ага. Но вот однажды утром проснулся, и вдруг захоте­лось потянуться, до хруста в ко­сточках! Где-то неподалёку вдруг зазвучали слова песни «Мали­новки заслыша голосок…» А по­том репортаж. Ух ты, в Москве - Олимпиада-80! Какая-то пичу­га, глядя на наш табор, что-то с удивлением пропела в листве. И захотелось маминых пышных и румяных пирожков! Да когда же наконец время завтрака!? И потянулись дни. Чтобы как-то скоротать остановившееся вре­мя, стали приводить в порядок свое обмундирование. Ведь в нём (а попадали-то в изолятор в простом, повседневном, к тому же потрепанном х/б) надо будет ехать через всю страну в отпуск, а потом добираться обратно в часть. Вот где подлинное товари­щество выздоравливающих! На­шлись не только иголки и нитки. Нашлись погоны и подворотнич­ки, пуговицы и фетр, чтобы начи­стить их и бляху ремня.

Есть хотелось постоянно, бе­жали за полчаса до обеда на кухню. Тем, кто помогал принести баки с едой, давали дополнитель­но по брикетику чудесного совет­ского творожка с изюмом! Неза­бываемое наслаждение!

А когда ещё через три недели, наконец, вышли за КПП с про­ездными билетами, вдруг вспом­нили, что мечты-то и не сбылись. Ни с белой и прохладной палатой, ни с хрустящими с синим штам­пом простынями, ни с добрыми и ласковыми медсестричками. Так ничего и не увидели. Но однажды ночью вдруг за забором загрохо­тали выстрелы. Сон улетел, му­рашки по спине. Голышом в атаку не пойдешь. Уже потом кто-то сказал, что, видимо, это туркмен­ская свадьба. А она без салюта бы­вает редко. Но сразу память вско­лыхнулась, вспомнили о ребятах, которые сейчас ТАМ.

А там Василий Худович ночью повез в госпиталь Пули-Хумри Николая Паршина. Пока делали перевязку, духи открыли стрель­бу по гарнизону. Стреляли часто, реактивными снарядами. Об­стрел закончился, на обратной дороге, соблюдая светомаски­ровку, ехали без света, лишь из­редка включая его. На дороге торчала какая-то палка. Просто интуитивно Василий объехал её, не задев. А утром саперы из­влекли её и взорвали. «Палка» оказалась неразорвавшимся реактивным снарядом, и мож­но представить, что произошло, если бы задели её машиной.

Военно-полевой госпиталь в Пули-Хумри располагал­ся неподалеку от штаба бригады и нашего батальона, и вертолеты, прилетая, приземлялись прямо возле него. Летчики, настоящие герои, одеты были от жары лишь в шлемофон и летные брюки, видимо, под взглядами молодых медсестер, при взлете ставили машину на переднюю стойку и, задрав хвост под 45 градусов, с грохотом буквально ввинчи­вались в воздух. Такое увидеть где-либо в то время было просто невозможно! Кровь закипала от гордости за настоящих мужиков, и даже наши палатки, видимо за­ряжаясь энергией такого взлёта, долго махали «крыльями», пыта­ясь улететь следом!

Продолжение в следующем номере